13. Спиритизм

Выше мы говорили, что спиритизм, получивший в наши дни такое сильное распространение, вызывается быть защитником и поборником веры в бессмертие души. Но этот самозванный защитник одного из существеннейших пунктов христианского учения отзывается сам весьма сильно материализмом: он основывает свою защиту бессмертия души и будущей жизни не на каких-либо нравственно-разумных, удобоприемлемых, убедительных доводах, не на духе и силе, но на внешних явлениях фантастически-загадочного, весьма странного и подозрительного свойства, лишенных всякой разумности. Спиритизм невольно разоблачает свой скрытый корень, изобличает свою родственную связь с господствующим направлением нашего века. Вот почему он, представляя собою, по-видимому, влечение к таинственному, мистическому, мирится и уживается в то же время с противоположным стремлением к грубо-реальному, эмпирическому. Он есть чадо грубого материализма, есть «материализм, лишенный логичности», и отнюдь не может быть союзником христианства. Рожденное от плоти есть плоть (Ин. 3, 6) и не мирится с духом и рожденным от духа.

Мы не имеем намерения разбирать учение спиритов или вступать с ними в полемику, а имеем только в виду — высказать несколько общих взглядов и соображений в отпор спиритизму, руководствуясь, главным образом, притчею Христа Спасителя о богатом и Лазаре.

Вот эта притча:

Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем. Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь — злое: ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят. Тогда сказал он: так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев: пусть он засвидетелъствует им, чтоб и они не пришли в это место мучения. Авраам сказал ему: у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их. Он же сказал: нет, отче Аврааме, но если кто из мертвых придет к ним, покаются. Тогда Авраам сказал ему: если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят (Лк. 16, 19-31).

Жил один безжалостный, бессердечный богач, жил в полное свое удовольствие, нисколько не заботясь о других: ел, пил и веселился, полагая в этом весь смысл, всю суть жизни. Тут же, на глазах его, жил жалкий нищий, разделявший и пристанище и пищу с его собаками, которые оказывались сострадательнее своего хозяина к несчастному. Наконец благодетельница-смерть прекратила страдания бедняка. Но и беспечно-веселого богача богатство его не спасло от смерти: он умер, и его похоронили, конечно, так же пышно, как он и жил. За гробом участь богача и нищего меняется: нищий утешается, блаженствует на лоне Авраамовом, а богач попадает в место мучения140. Богач, теперь тысячекратно более несчастный, нежели сколько был счастлив в земной жизни, видит вдали Лазаря, которого когда-то не удостаивал и взглядом, и просит Авраама облегчить его (богача) страдания чрез посредство этого бывшего нищего, в свое время безропотно переносившего свои страдания. Но просьба несчастного богача оказывается неудобоисполнимою: он уже получил в земной жизни доброе свое в полной мере и воспользовался этим добрым до сытости, до пресыщения. Он алкал и жаждал на земле только земного — и теперь ему нечем насытить своей бедной бессмертной души, алчущей пищи духовной, не гибнущей. Да и никто уже, если бы даже и захотел, не может переменить его участи, которую он сам себе приготовил: между Лазарем и им утверждена великая пропасть, не переходимая ни с той, ни с другой стороны. Это — пропасть между добром и злом, между светом и тьмою, между которыми не может быть общения.

Потерпев неудачу в своей просьбе относительно себя самого, бывший богач обращается к Аврааму с просьбою относительно оставшихся у него на земле братьев, причем — в этой новой просьбе его слышится, хотя и невысказываемое прямо, сетование на то, что он, может быть, не совсем справедливо подвергся своей жестокой участи, потому что не был в свое время, как должно, предварен и достаточно предостережен, чтобы иметь возможность избегнуть того, что его постигло теперь так неожиданно для него141. Он хочет предупредить и исправить эту несправедливость, по крайней мере, по отношению к живущим еще на земле, если его собственная участь уже непоправима. «У меня, — говорит он Аврааму, — пять братьев; пошли к ним Лазаря, чтобы он засвидетельствовал им, каким мукам подвергает человека такая жизнь, какую вел на земле я и какую ведут и они. Вняв свидетельству явившегося с того света, они переменят жизнь свою и не придут по смерти в это место мучения».

Но Авраам отвергает и эту просьбу богача, просьбу, по-видимому, совершенно основательную, дышащую — притом — похвальным состраданием к погибающим по темному неведению. Он отвечает: «У них есть верные, надежные руководители в жизни и указатели пути на небо — Моисей и пророки; пусть слушают их, и они наверное не придут в это место мучения». Но богач находит недостаточным для своих братьев этого руководства в жизни, вполне достаточного для всех других. Он лучше знает своих братьев, чем Авраам, и уверен, что они не слушают ни Моисея, ни пророков, что они глухи к Божественному Откровению и руководству, как глух был и он сам при жизни. Вот если бы случилось такое необыкновенное событие, что к ним явился бы житель другого мира и рассказал бы им, что там делается, — тогда они поверили бы ему, покаялись бы, переменили бы свою жизнь и уже наверное не пришли бы в это место мучения, как пришел он, не имевший, к несчастию, такого чрезвычайного, спасительного откровения. «Нет, — убеждает он Авраама, — Моисей и пророки не помогут им, не спасут их, но если кто из мертвых придет к ним, покаются».

Однако отец веры не убеждается доводами сына неверия и в своем новом и последнем ответе ему подтверждает и усиливает свою прежнюю мысль. «Ты утверждаешь, — говорит он ревностному не по разуму ходатаю за своих братьев, — ты утверждаешь, что они покаются, если к ним придет кто-нибудь из умерших; а я говорю тебе, что если они не слушают Моисея и пророков, возвещающих им пути жизни, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят, не захотят поверить».

Богач, вероятно, сознал справедливость и основательность слов Авраама и принужден был замолчать.

Такова глубоко знаменательная притча о богатом и Лазаре, приподнимающая пред нами таинственную завесу загробной жизни и дающая нам ключ, руководительную нить для должной оценки учения спиритизма.

Попытаемся стать на точку зрения приточного богача и наших не приточных спиритов. Справедливо ли, в самом деле, что явление с того света наших умерших братьев — нам, живущим еще на земле, могло бы оставаться совершенно бесследным для нас, не заставило бы нас очнуться от наших суетных дел и помышлений, не произвело бы решительного и притом весьма благотворного влияния на всю нашу жизнь? А что сказать о неверующих в загробную жизнь? Если вера в существование будущей жизни имеет действительную и существенную важность для человека (а в этом не может быть никакого сомнения), то не должен ли Бог, в отечески-промыслительной заботливости о спасении людей, устроить — именно — так, чтобы умершие возвращались иногда (и чем чаще, тем лучше) на землю для положительного и, так сказать, безотпорного удостоверения людей в существовании жизни за гробом?

Тогда уже никто не имел бы основания и права сомневаться в действительности будущей жизни; а если бы кто дерзнул усомниться и после этого, то был бы уже совершенно безответен. А такое наглядное и осязательное удостоверение этой важной истины необходимо особенно в наше время — время ослабления и упадка веры. Для убеждения нашего недостаточно уже Моисея и пророков, мало Евангелия и апостолов, мало даже обычных и доступных нам средств познания; нам нужны чрезвычайные знамения и откровения. Если к нам придет кто-нибудь из умерших с того света, то мы поверим, потому что увидим, осязаем.

Так думал евангельский богач; то же самое проповедуют и современные спириты. Но то, чего так добивался, хотя и напрасно и безуспешно, первый, благополучно и беспрепятственно достигнуто последними: к ним, по их желанию и даже вызову, являются обитатели загробного мира со своими свидетельствами и откровениями.

Вот что говорит один из наших отечественных поборников спиритизма: «Существует или нет другой мир, или все ограничивается миром чувств; бессмертна ли душа или она только продукт материи и разрушается вместе с телом после смерти? Медиумические явления142 заключают в себе разрешение этого вопроса. Они дают категорический ответ на него»143.

Немецкий профессор Фихте младший144, глубже раскрывая и обосновывая эту же самую мысль, говорит следующее: «Нынешний спиритуализм утверждает, главным образом, возможность того, что в просторечии весьма неопределенно и неудачно называется явлением духов. Если допустить реальность этих явлений, то они будут неотразимым фактическим доказательством продолжения нашего личного существования после смерти. А такое фактическое, вполне осязательное доказательство не может, конечно, не иметь большой цены для того времени, которое именно впало в отрицание бессмертия и в гордой самоуверенности сильного ума думает, что уже счастливо оставило позади себя подобные суеверия. С этой точки зрения вопрос получает решительный интерес и даже культурно-историческое значение... Все априорные (теоретические) доводы в пользу продолжения существования нашей личности по смерти не могут идти, в сущности, далее того, что показывают мыслимость, даже вероятность этого существования и ослабляют сомнения, противополагаемые этим доводам. Само по себе — это важно и имеет значение, но недостаточно. Здесь, как и вообще во всяком фактическом вопросе, нужны доказательства, основанные на фактах, на твердо установленной, неоспоримой реальности. Только таким образом упомянутая возможность восходит на степень несомненной действительности. Если бы такие фактические доказательства были найдены и упомянутая действительность вполне доказана сообразно с логическими началами опытного естествознания, то это было бы — утверждаю я — таким результатом, с которым, по внутренней силе и значению, не сравнился бы ни один из результатов, встречающихся во всей истории цивилизации. Старинный вопрос о значении человека был бы, таким образом, положительно решен, и все сознание человечества стало бы ступенью выше. Человек знал бы то, что открывалось ему до сих пор лишь в области верования, предчувствий и теплых надежд; он знал бы, что он — член вечного духовного мира, в котором будет продолжаться его жизнь, что временное существование его на земле составляет лишь дробную часть, отрывок будущей вечной жизни, что ему только там сделается доступно понимание его назначения. Приобретая такое глубокое убеждение, человечество прониклось бы совершенно новым, воодушевляющим пониманием своей жизни, идеализмом, сильным фактами. Это равнялось бы полной переработке человека по отношению к его сущности и деятельности, было бы, так сказать, воздержанием»145.

Итак, спириты, не довольствуясь верою в бессмертие души и будущую жизнь, хотят добиться положительного знания об этом предмете, основанного на видении, и обещают от этого знания самый благодетельный переворот в человечестве. Допустим на минуту возможность непосредственного телесного общения умерших с нами, то есть возможность приобретения нами таким путем знания о бессмертии и будущей жизни. Но не обольщают ли себя спириты относительно плодов этого знания? Не преувеличивают ли чересчур значения и важности его? Вопрос: будет ли служить для нас это знание лучшим, надежнейшим руководством в нашей нравственной жизни, нежели вера? Сомнительно. Знание, само по себе, не спасет нас, не даст нам ни силы, ни внутреннего расположения к усовершенствованию себя в добре. Чтобы верно и успешно достигать нашего человеческого назначения, для этого мы отнюдь не нуждаемся в знании того, во что теперь веруем и что открыто нашей вере настолько, сколько это необходимо для нас ввиду достижения нами главной цели нашей жизни. У нас есть уже светильник для нашей жизни, достаточно освещающий наш жизненный путь, — Божественное Откровение, заключающееся в Слове Божием. Это — высшее и самое лучшее руководство для человека в деле его спасения. Если же человек дошел до такой степени нравственного отупения и падения, что не верит и не слушается этого голоса Божия, если он утратил восприемлемость к Божественной истине, содержащейся в Слове Божием, если, наконец, он не внемлет голосу своей совести, — то для него всякие другие уверения в истине будут напрасны: он не поверит и другим очевидным доказательствам.

Самый глухой в мире человек — тот, который не хочет слушать. Если мы не хотим верить, не хотим обратиться, то нам не помогут и самые очевидные чудеса, самые ясные свидетельства — хотя бы и загробных жителей. Это очевидно из примера иудеев, которые, не уверовав в Иисуса Христа, в силу Его возвышенного учения, продолжали коснеть в неверии и ожесточении даже и тогда, когда видели воскресшими мертвых (см.: Мф. 27, 52), и даже помышляли убить воскресшего Лазаря (см.: Ин. 12, 10), вместо того чтобы изменить свое внутреннее расположение, оставить свою злобу и нераскаянность ввиду очевидного свидетельства в лице его о том, что их ждет впереди вечность, ужасная для злых и нераскаянных. Вот почему и Сам Иисус Христос — после воскресения Своего — явился только ученикам Своим и веровавшим в Него братиям, но не счел нужным явиться Своим неверующим врагам, находя это совершенно бесполезным для них, потому что и это отнюдь не способствовало бы обращению их. В деле спасения, в деле обращения — главную роль играет сердечное желание, внутреннее расположение жить по заповедям Божиим, исполнять волю Божию, но отнюдь не теоретическое знание или головное убеждение в том, что хорошо и что дурно. Красноречивым и убедительным подтверждением этого служит ежедневный опыт. Сердце представляет более глубокий источник сомнений и предубеждений, нежели ум; и убедить или переубедить сердце гораздо труднее, нежели ум.

В настоящей жизни мы ходим верою, а не видением (2 Кор. 5, 7); и возрождение человека и человечества зависит не от знания, но от веры, с которою и в которой дается сила Божия в возрождение и спасение.

Род лукавый и неверующий ищет знамений уже не с видимого неба, но из невидимого, таинственного мира (ср.: Мф. 12, 39) совершенно сокрытого от чувственного глаза, но отчасти открытого оку веры — не для любопытства, а для назидания. Что же? Думаете ли, что если бы этому, слишком любопытательному, роду даны были действительно знамения из этой таинственной области, то это послужило бы ему во благо? Нет! Он не перестал бы, в дерзости и ненасытности неверия, требовать все новых и новых знамений, будто бы для убеждения в истине и излечения своего неверия. На самом же деле — эти знамения, не столько удовлетворяя, сколько раздражая и разжигая его всепожирающее любопытство (или, если хотите, научную любознательность), не приносили бы никаких благотворных нравственных плодов. И не повторилось ли бы с этим нашим чудолюбивым родом то же самое, что было некогда с иудейским, лукавым и развращенным, родом: Столько чудес (знамений) сотворил Он (Христос Спаситель) пред ними, и они не веровали в Него (Ин. 12, 37).

«Если бы кто из мертвых воскрес», — говорит Авраам богачу. Следовательно, мертвые не воскресают и не являются с того света живущим на земле? Допустим, что Бог удовлетворил бы неразумному и противоестественному желанию некоторых людей (вроде приточного богача) — сделал бы возможным явление умерших на земле. К чему бы это повело? Что достиглось бы этим? Посмотрим. Если бы такие явления умерших бывали только некоторым, так сказать, привилегированным людям, избранным натурам, то другие могли бы не доверять их свидетельству, могли бы считать эти чрезвычайные события плодом их фантазии и подвергать, таким образом, сомнению действительность их. Значит, эти явления требовали бы еще критической проверки и санкции, вместо того чтобы служить окончательным, непререкаемым доказательством требуемой истины. Затем, если бы явление умершего нам пришлось увидеть только однажды во всю нашу жизнь, то впечатление от него, мало-помалу, изгладилось бы и мы пришли бы, пожалуй, под конец к убеждению, что это явление было не более, как обманом чувств. Если бы даже и не так, во всяком случае — мы не могли бы нашего личного убеждения в существовании загробной жизни, добытого путем явления нам умершего, сделать общим убеждением, таким же твердым и несомненным, как наше собственное: наше свидетельство, естественно, могло бы быть встречено сомнением и недоверием. Наконец, если бы явления умерших повторялись часто и всем, то они перестали бы быть явлениями сверхъестественными, и живущие, вследствие привычки, стали бы к ним совершенно равнодушны: как явления обыденные, они перестали бы производить на нас особенное впечатление. И сбылось бы пророчество Исаии, которое говорит: слухом услышите — и не уразумеете, и глазами смотреть будете — и не увидите (Мф. 13, 14).

Необходимо еще заметить и то, что умершие, отрешившиеся совершенно от условий здешней жизни, перешли в новую область бытия и узнали в загробной жизни такие тайны, которых нельзя пересказать человеку (ср.: 2 Кор. 12, 4): узнавший эти тайны не может пересказать их людям, продолжающим еще жить в условиях земной жизни. Между умершими и живыми образовалась в этом отношении великая пропасть (Лк. 12,26), перешагнуть чрез которую не дано никому146.

Таким образом — желание, чтобы умершие являлись на землю для сообщения нам каких-либо откровений относительно загробной жизни, есть детски-неразумное и даже преступное желание, равняющееся покушению на ниспровержение естественно-необходимого, неизменного, богоустановленного порядка природы и жизни человеческой, есть насильственное, неразумно-дерзкое вторжение в ту таинственно, недоступную для нас область бытия, из которой нет уже возврата.

В доказательство того, что явления умерших живым могут быть не только чудесные — по соизволению и силе Божией, но и естественные — по желанию и вызову людей, спириты ссылаются на библейское повествование об Аэндорской волшебнице, вызвавшей Самуила по просьбе Саула (см.: 1 Цар. 28, 7-25). Однако и в этом явлении пророка Самуила мы не можем видеть естественного явления, вызванного волшебницею, а должны видеть в нем явление чудесное — дело Божие. Постараемся доказать это.

Если бы вызывание умерших Аэндорскою волшебницею и, в особенности — вызов умершего пророка Самуила, равно как и другие волшебные вызывания умерших, были делом естественным, то Господь, Творец естества, не мог бы безусловно осудить все волшебные вызывания умерших вообще, а запретил бы и осудил только те волшебные вызывания умерших, которые совершаются для предосудительных и неодобрительных целей, подобно тому как Он осуждает не всякую естественную жатву и не всякое естественное собирание в житницу, а лишь греховное собирание сокровищ для себя, для своих греховных целей, с забвением Бога (ср.: Лк. 12, 21). Между тем, Слово Божие безусловно запрещает вызывание умерших и всякого рода гадание и волшебство. Законодатель еврейский, Моисей, говорит народу своему от лица Божия: не должен находиться у тебя... обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это (Втор. 18, 10, 11, 12). Когда скажут вам, — говорит Господь устами Своего пророка, — обратитесь к вызывателям умерших и к чародеям, к шептунам и чревовещателям, — тогда отвечайте: не должен ли народ обращаться к своему Богу? спрашивают ли мертвых о живых? Обращайтесь к закону и откровению (Ис. 8, 19, 20).

Итак, явление Самуила по вызову Аэндорской волшебницы не могло быть делом естественным. Как же, в таком случае, понимать его? Не было ли оно обманом или же следствием болезненного душевного состояния, расстроенного воображения, болезненного состояния нервов, как объясняют некоторые? Но этому противоречит весь ход и характер библейского повествования о вызове пророка Самуила. Библия повествует: 1) что Саул явился к волшебнице переодетым, и она не знала, кто пришел к ней, а узнала в пришедшем царя только уже после явления Самуила. Следовательно — нельзя предположить одинаковости душевного настроения у волшебницы и у Саула и приспособления первой к последнему; 2) как Самуила увидели — волшебница, которая испугалась и громко вскрикнула и, успокоенная Саулом, сказала: вижу как бы Бога, выходящего из земли (1 Цар. 28, 13), — так и Саул, который узнал Самуила и имел с ним разговор; 3) явившийся Самуил, прежде всего, грозно обличил Саула за то, что последний прибег к вызову и вопрошению его, когда Господь отступил от него, затем предсказал, что Господь исполнит то, что говорил чрез него Саулу, — отнимет у Саула царство и отдаст Давиду и что Саул и его сыновья падут в предстоящем сражении с филистимлянами; 4) наконец, Саул пал на землю от сильного испуга, после предсказания Самуила. Следовательно — все явление совершалось при полном сознательном состоянии Саула.

Если, таким образом, явление Самуила не было, с одной стороны, делом естественного человеческого вызова, а с другой — не было и обманом или следствием болезненного душевного состояния самого Саула, а, между тем, имело место действительное явление Самуила, — то кто же произвел это явление? Диавол? Так, действительно, и объясняют явление Самуила многие толковники; говорил и порицал чрез волшебницу вовсе не Самуил, а тот же дух тьмы и лжи, который может преобразиться и в ангела света и который на сей раз принял облик Самуила. Но против такого объяснения говорит вся речь явившегося Самуила: его грозное обличение Саула за нечестивый вызов и вопрошение, когда Господь отступил от него, его точное предсказание исполнения грозного суда Божия над Саулом и погибели последнего, со своими сыновьями, за неисполнение воли Божией. Такая речь могла послужить к вразумлению и спасению Саула и, очевидно, не свойственна злому духу, ищущему только погибели человека.

Остается признать явление Самуила сверхъестественным, чудесным делом Божиим. Против такого объяснения говорят: «Невероятно, чтобы Бог стал открывать Свою волю чрез посредство языческой волшебницы, и, таким образом, утверждал суеверное заблуждение Саула, верившего в силу волшебства». 1) Явившийся Самуил и изрек, прежде всего, как мы видели, грозное обличение Саулу за нечестивый вызов и предсказал гибель нечестивому вопрошателю; и 2) Господь мог обратить суеверное ремесло волшебницы в средство для Своего грозного пророчества, точно так же, как Он обратил в пророчество коварное мнение, данное архиереем Каиафою относительно Господа нашего: Лучше, чтобы один человек умер за людей (ср.: Ин. 11, 50). Промысл Божий, управляющий всеми творениями, самые злые действия людей обращает к спасению людей и к славе Своего имени. Поэтому нет ничего несообразного с Божественным мироправлением признать явление Самуила Саулу у Аэндорской волшебницы сверхъестественным, чудесным делом Божиим. Аналогичный случай с вызовом Самуила из другого мира представляет пророчество Валаама. «Сам Бог чрез Валаама, — говорит блаженный Феодорит, — благословил народ, чрез нечестивого прорицателя предрек будущее и провозвестил спасение вселенной; и при сем и дух нечестивый говорил, но действовал Божий и Всесвятой Дух»147.

Таким образом, ссылка спиритов на авторитет Библии служит не в пользу, а скорее — во вред им.

Является еще вопрос (и вопрос существенной важности): сношения наши с умершими (если бы были возможны) сопровождались ли бы такими благодетельными и вожделенными результатами, каких ожидают и какие обещают нам от них наши спириты? Не открылось ли бы, напротив того — с первого раза, что нам гораздо лучше отказаться от сношений с загробными жителями, что мы должны благодарить всеблагого Бога за то, что Он связал уста мертвых непрерывным молчанием и закрыл от нас непроницаемою завесою врата вечности?

Дадим здесь место слову одного из наших известнейших архипастырей, коснувшегося занимающего нас вопроса еще в то время, когда о спиритизме у нас не было еще больших толков:

«Что мешает усопшим братиям нашим явиться к нам и провести среди нас их и наш праздник? Из нас, вероятно, многие желали бы сего, особенно те, кои еще не осушили слез после потери присных и любезных сердцу своему; думаю, что и из усопших немалое число таких, кои, чтобы доставить утешение оставшимся, весьма бы захотели опять прийти в наш мир. И, однако же, никто, никто не приходит! Мы не ходим к ним потому, что не можем; без сомнения, и они не приходят потому же, что не могут...

Но если бы угодно было Господу, — скажете вы, то премудрость Его нашла бы и дала бы умершим средства и способ делаться для нас видимыми и приходить в общение с нами. Без сомнения, так; но потому самому, что сего способа не дано, явно, что это неугодно Богу; а, поелику, неугодно Богу, то должно полагать, что это было бы вредно для нас. В самом деле, и не много думая видишь, что пользы из общения живых с умершими было бы мало, а вред мог бы выходить великий. Какая польза? Утешение в разлуке, успокоение сетующих, несколько менее слез на могилу, несколько тише вздохов? Скажите сами, стоит ли из сего поднимать завесу вечности и нарушать безмолвие гробов? И кто еще знает — утешило ли бы нас это свидание с умершим? Не облились ли бы мы еще горчайшими слезами, узнав о его состоянии? Не отравило ли бы это всей жизни нашей? Но положим, что свидания с умершими всегда доставляли бы некоторое утешение; думаете ли, однако же, чтобы они были безвредны? Я опасаюсь в сем случае за многое, — опасаюсь за живых и умерших.

Всего вероятнее, во-первых, что сообщение наше с миром духов не остановилось бы на должных пределах: многие простерлись бы до того, что отворилась бы пространная дверь гаданиям, суеверию, волшебствам, а потом и самым ужасным порокам нравственным. Такому злу именно подверглись некоторые из древних народов, у коих найдены были богопротивные средства сообщаться с миром духов; почему Моисей, под опасением смерти, запретил израильтянам искать сего сообщения. Во-вторых, на что обратилось бы сношение живых с мертвыми? Думаете ли, что предметом его была бы вера святая, любовь христианская, усовершение себя в терпении, в смирении, в кротости? Увы! И без сообщения с миром духов можно быть заранее уверенным, что все это сообщение обращалось бы, большею частью, около предметов недушеполезных: и у одних оно истощилось бы в суетном любопытстве о тайнах мира духовного, знание коих нисколько не назидает душу; у других излилось бы в жалобах на свои обстоятельства, на свои недостатки, огорчения, земные неудачи; иные потребовали бы от умерших совета, как вести свои дела, выполнить то или другое предприятие. А как исправить свое сердце, как освободиться от страстей, как приуготовиться к вечной жизни на небе, — об этом, вероятно, спросили бы немногие, да и для чего спросили бы? Тоже, может быть, более из любопытства, с тем, чтобы завтра забыть то, о чем спрашивали ныне.

Таким образом, нравственной пользы от сообщения с миром духов мы приобрели бы мало; а, между тем, возможность сообщения с другим миром непрестанно возмущала бы порядок нашего мира, нарушала бы правильное течение наших дел и занятий, наших мыслей и желаний. Задумали бы, например, какое-либо предприятие, — ждали бы, пока можно получить о нем мнение из другого мира. И кто знает — какое мнение? Мертвые не всеведущи; нередко мог бы быть подан совет неблагой, — а мы увлеклись бы им. Наконец, поелику здешняя жизнь наполнена разного рода неудовольствиями, то, видя разверзающимися пред собою двери вечности, многие, по нетерпению, стремглав начали бы бросаться в другую жизнь; между тем, как теперь не только вера и совесть, — самый мрак гроба своею непроницаемостью останавливает самых наглых и недовольных своею участью. И о мертвых нельзя сказать, чтобы возможность сообщаться с нашим миром не была сопряжена для них с опасностью. Трудно и представить, что бы они приобрели от сего? Знать, что и как бывает у нас в здешней жизни, они знают и без того. Видеть ничтожность и суету земных дел и помышлений — это им виднее, нежели нам. Зачем же бы они приходили к нам? Доканчивать свои неоконченные дела? Это не их дело, — иначе, что значила бы смерть? Между тем, не получая для себя пользы от нисхождения в наш мир, усопшие могли бы получать вред от того. Каждый возврат на землю более или менее, а всегда землянил бы их снова. С возвратом к прежним лицам и вещам у многих оживали бы нечистые, земные привязанности; между тем как теперь огнь плотских страстей, как бы они ни были сильны, не имея у мертвых питания от земли, обращенный на самого себя, тускнеет и угасает.

Таким образом, благо — и наше, и усопших братий наших — требует, чтобы завеса, простертая между нашим и их миром, никогда не подымалась, чтобы мертвые и живые были вовсе разобщены на время. И велико ли это время? Десять, двадцать, много тридцать лет. Не уезжают ли некоторые еще вживе на столько времени от родных своих и друзей? В сем отношении мы все, живые, похожи на людей, стоящих у великой и широкой реки в ожидании переправы; ладья, не могши вместить вдруг всех, непрестанно возвращается и берет по несколько. Но возвращаются ли те, кои переправились через реку, за оставшимися? Никогда: они, обыкновенно, ожидают их к себе на противоположном берегу. Так, конечно, ожидают теперь и нас сродники и знаемые нас обонпол бытия. Мы молились о успокоении их после плавания; а они, вероятно, приносили моления о нас, чтобы наше плавание к ним было благотечно и безбедно»148. И в другом месте этот же архипастырь рассуждает:

«Если бы можно было умершим, по крайней мере, передавать каким-либо образом в наш мир свои желания! Многие, если не все, из сродников и ближних наших почли бы за долг для себя привести их в исполнение. Но сие невозможно! Лишившись своего тела, человек вместе с ним теряет все средства к сообщению с сим миром и с оставшимися в нем, кои, со своей стороны, будучи облечены телесностию, не в состоянии проникать в область духов, где находятся умершие. Посему, как бы вас ни продолжали любить здесь, как бы ни желали вам всякого блага за гробом, никто не в состоянии знать и исполнить вашу волю, ни вы передать ее им. О вас будут жалеть и плакать, о вас будут молиться и во имя ваше благотворить, к чему так располагает всех чад своих Святая Церковь; но сообщения с вами ни у кого не будет. Все намерения, желания, нужды ваши погребены будут навсегда с вами, и никто не узнает на земле, разве Сам Господь благоволит открыть о том кому-либо особенным образом, что, как видим из Священной истории, бывает крайне редко»149.

Таким образом, явления умерших с того света на землю отнюдь не могут быть допущены: они невозможны, они бесцельны и, наконец, они, вопреки уверению спиритов, были бы скорее пагубными, нежели благотворными для нас. С кем или с чем имеют дело спириты на своих духовызывательных сеансах? Мы оставляем пока в стороне этот вопрос — вопрос о причине или источнике спиритических явлений; но твердо и несомненно знаем одно, что умершие не принимают никакого участия в медиумических опытах: они почивают мирно телами в гробах, а души их пребывают безысходно в предрешенном для каждого из них месте. Только громогласная труба Архангела пробудит некогда всех уснувших сном смерти для того, чтобы всем явиться пред судилище Христово, когда будет решена вечная участь каждого: до тех же пор священный покой умерших должен оставаться неприкосновенным, и нарушение этого покоя со стороны живущих есть дерзкое святотатство.

А что умершие действительно не принимают участия в медиумически-спиритических опытах, это ясно обнаруживается на самых этих опытах. Дело в том, что если у спиритов фигурируют иногда на их сеансах имена известных умерших личностей (великих людей), то всегда в ущерб и подрыв духовызывателям, потому что — и это весьма замечательно — загробные сообщения великих людей оказываются всегда ниже той разумности, которую они являли во время своей земной жизни, но никогда не выше ума и образованности тех медиумов, чрез посредство которых они делают свои сообщения и дают свои откровения.

И самые откровения духов оказываются крайне мелочными, странными, не сообщающими решительно ничего нового и неизвестного нам, ничего достойного внимания, ничего серьезного, что могло бы давать им какую-нибудь цену и значение. Такие откровения, какие получают наши спириты, не могут произвести никакого переворота в человечестве, не могут послужить к возрождению его; они заставляют только сожалеть о тех легковерных, которые ждут от них каких-то серьезных результатов...

Действительно же серьезную и вместе с тем печальную сторону в этом деле представляет одно суеверное убеждение спиритов в том, что они имеют дело с загробными жителями, являющимися к ним по механическому вызову их медиумов, то есть грубое и пагубное заблуждение, в которое впадали многие языческие народы древности и от которого Бог предостерегал Свой избранный народ чрез Моисея и пророков (см. выше).

Вы хотите знать, что вам делать и как жить, чтобы достигать своего человеческого назначения? Обращайтесь к закону Божию и Откровению, — обращайтесь к Евангелию и учению апостольскому — и довлеет вам (ср.: 1 Пет. 4, 3). Зачем спрашивать об этом мертвых? Они не скажут и не могут сказать вам ничего лучше и больше того, что содержится в этом чистом и верном зеркале жизни, данном нам Самим Богом. А если вы допытываетесь познания неведомых для человека тайн, то смотрите, чтобы кто не увлек вас или чтобы вам самим не увлечься пустым обольщением (Кол. 2, 8)...

Итак, между умершими и живыми не существует вовсе общения? Нет! Между умершими и живыми, между переселившимися уже в вечность и еще ждущими этого переселения существует — действительно — общение, но только не видимое, телесное и осязаемое, а невидимое, духовное, таинственное, проводником которого служат любовь и молитва, — любовь, никогда не отпадающая, не перестающая (ср.: 1 Кор. 13, 8), и молитва, разверзающая небо и нисходящая до ада.

_______

Коснемся теперь, в общих словах, истинной причины или источника спиритических явлений.

Спиритизм давно известен у нас: давно уже многие стали восседать за столиками, шляпами и тому подобными предметами, ожидая вращения... Хотя, впрочем, он и был явлением обыкновенным, однако не возбуждал общего и серьезного внимания. Но в 1875 году проповедь спиритизма вдруг получила необыкновенную силу, вдруг — стала вопросом литературы, предметом общих и живых толков: спиритизм выступил из той полутьмы, в которой он прозябал — по крайней мере, в России.

Первоначальная родина современного спиритизма150 есть Северная Америка. Путь ему был подготовлен безотрадной пустотой усиливающегося там материализма и бессилием сект, все более и более разветвляющихся. Время его происхождения относят к 1848 году; но первые его зародыши появились гораздо раньше. Американский спиритизм составляет только новый вид того ложно-мистического направления, стремящегося к разрушению церковной жизни, которое обнаружилось еще прежде в сведенборгианизме151 и квакерстве, особенно — в отрасли последнего, известной под названием «трясущихся152», а отчасти и в методизме. Равным образом, и внешние опыты спиритов имели предшественника в месмеризме (животном магнетизме). Вот почему в 1848 году известие о стучащих духах, появлявшееся очень часто и прежде, произвело такое сильное впечатление. Как грибы после дождя, сразу целой массой стали появляться самые разнообразные формы суеверия — мантика153, магия, астрология и так далее. Устраивались заседания, чтобы зрители могли быть свидетелями необыкновенных явлений, которые были обусловлены присутствием известных нервозных личностей («медиумов») и на которые смотрели как на явления духов. Вскоре не только простое любопытство, но и научное исследование обратило внимание на новые явления; образовались многочисленные общества, поставившие своей задачей исследование спиритических фактов, и люди с известными именами открыто объявили себя решительными приверженцами и защитниками спиритизма или спиритуализма154.

Из Америки спиритизм перешел в Европу и в различные европейские колонии в других частях света. К главнейшим распространителям спиритизма в Европе, кроме шотландца Юма, наделавшего столько шуму своими медиумическими способностями, принадлежат: физик Крукс и зоолог Уэллес в Англии, барон фон Гильденштуббе и педагог Ипполит Ривэль (псевдоним Аллана Кардека) во Франции, русский статский советник Аксаков в Германии. Но в Европе спиритическое движение встретило вначале мало сочувствия. Внимание к нему возбудилось только тогда, когда в 1878 году лейпцигский астрофизик Целльнер с американским медиумом доктором Слэдом, в присутствии своих друзей, профессоров Фихнера, Вебера и Шейбнера, устроил 12 сеансов, результаты которых обнародовал в своих «Научных рассуждениях».

Как в Америке, так и в Европе многие общества сделали спиритические явления специальным предметом своих исследований. Спиритские периодические издания выходят почти во всех странах Европы; самая плодовитая в этом отношении страна — Англия.

Число последователей спиритизма весьма значительно. В одной Северной Америке их, говорят, 10 миллионов. Общее число их некоторые полагают в 20 миллионов.

Явления, обыкновенно происходящие на спиритических сеансах, относятся частью к интеллектуальной, частью к физической области.

Первые интеллектуальные явления обнаружились при посредстве столов, которые стучали ножкой и, согласно предварительному условию, известным числом ударов отвечали на предложенные вопросы. Но очень скоро этот способ корреспонденции был заменен гораздо более простым и удобным способом: к корзинке прикрепляли грифель или карандаш, а также устраивали особый аппарат (так называемый психограф) — дощечку с находящимся на ней подвижным показателем, который, как только медиум налагал свою руку на аппарат, двигался по буквам алфавита, расположенным дугообразно. Впоследствии открыли, что некоторым медиумам достаточно было взять в руку карандаш или перо, — и они начинали писать с лихорадочной поспешностью, как бы находясь под каким-то посторонним влиянием, что даже без внешнего участия медиума, лишь в его присутствии, сами собой появлялись буквы на доске или на листе бумаги (прямое, непосредственное письмо духов). Спириты говорят, что кроме письменных сообщений, они получают и устные, именно: или медиум говорит в состоянии, подобном магнетическому сну, или вообще слышатся слова и фразы.

Содержание этих сообщений, большею частью, довольно незначительно; некоторые фразы просто глупы. Конечно, встречаются иногда глубокие и прекрасные мысли; но они или не заключают в себе ничего нового, или же не имеют никакого надежного ручательства за свою истинность. Естественно-научных или исторических объяснений совсем нет в числе спиритических сообщений. Предсказания, касающиеся обстоятельств жизни отдельных личностей, сами спиритские авторитеты признают подозрительными и недостоверными. Нужно, однако, сознаться, что некоторые спиритические явления напоминают сродные им состояния сомнамбулизма и ясновидения. К этой категории относятся особенно так называемые врачующие медиумы, во время болезней совершенно верно определяющие болезнь и указывающие верный способ лечения. Спиритические откровения, касающиеся загробной жизни, большею частью примыкают к сфере идей различных спиритических групп.

Физические явления, происходящие, обыкновенно, на спиритических сеансах, большею частью довольно просты и однообразны. Они состоят в движении столов и других предметов, в уменьшении веса разных вещей, в различных прикосновениях к присутствующим, в музыкальных аккордах и тому подобном. Более удивительно внезапное исчезновение мебели, завязывание узлов на бечевке со связанными концами, сцепление колец и другие действия, по-видимому, предполагающие проникновение материи, а также появление частей человеческого тела и полных человеческих фигур, или так называемая материализация духов. Спириты говорят далее, что у них есть фотографии и гипсовые слепки с материализованных духов. Но рассказы о мнимой материализации духов возбуждают мало доверия, потому что во многих из них упоминаются несколько подозрительных обстоятельств.

Почти все вышеупомянутые явления и, кроме них еще другие, были результатом опытов, произведенных Целльнером вместе с Слэдом и строго проверенных. В справедливости его сообщений не может быть никакого сомнения, особенно потому, что за нее ручаются Фехнер, Вебер и Шейбнер.

Едва ли мы имеем право сомневаться в том, что спиритические явления большею частью следует объяснять естественными причинами. Но если бы кто-либо захотел вывести из этого такое заключение, что ни в одном явлении не может иметь места, так или иначе, сверхъестественный элемент, то это заключение было бы ошибочно: духи не могут творить чудеса сами из себя, — они могут произвести в природе какое-либо действие, лишь употребляя ее силы способом, соответствующим цели. И очень вероятно, что духи, всего легче, могут произвести необыкновенные действия в видимой природе и овладеть самим медиумом, именно посредством тех естественных деятелей, которые находятся в распоряжении человеческой души при ее органических отправлениях, или же посредством электромагнетических сил, которые освобождаются и вступают в действие под влиянием медиума. Итак, мы не имеем никакого основания, находя естественными причины спиритических явлений, исключать, потому самому, всякое соучастие в них духов, как будто явления в своей целости должны необходимо истекать из одного только источника. С другой стороны, столь же неосновательно совершенно устранять естественные причины потому только, что не все явления можно объяснить из них одних.

Но действительно ли спиритические явления такого рода, что они вынуждают признать происхождение их от неизвестной разумной причины? Если знаменитые естествоиспытатели, несмотря на свое отвращение к признанию сверхъестественных причин и несмотря на противоположное миросозерцание, которого они держались прежде, вынужденные силою фактов, считают духовные существа виновниками спиритических явлений, то уже это одно служит сильным доказательством против возможности исключительно естественного объяснения. Оставим, однако, в стороне это соображение и предоставим говорить самим фактам. Хотя и трудно определить точным образом, как не может далеко простираться естественное объяснение, но можно указать некоторые явления, о которые разбиваются всевозможные попытки объяснения. Сюда относится, прежде всего, так называемое прямое, непосредственное письмо духов. Когда грифель, находящийся между двумя аспидными досками, приложенными одна к другой, приходит в движение известным способом и пишет одно или несколько предложений, заключающих в себе ответ на предложенный прежде вопрос, — то это явление должно исходить от какого-нибудь разумного существа: в этом не может быть никакого сомнения. Если предположить, что сам медиум есть, в этом случае, действующий субъект, то должно признать, что он может своей волей двигать отдаленный предмет или начавшееся уже обыкновенным способом движение направлять по своему произволу, и что он может или проникать взором в закрытые темные пространства, или совершенно слепым образом давать движению надлежащее направление, как того требует письмо с определенными перерывами и строчками. Но такое допущение несостоятельно. Мы можем оставить здесь совершенно в стороне вопрос о том, насколько может установиться сношение между одушевленными существами посредством животного магнетизма, потому что в настоящем случае речь идет о действии на предмет неодушевленный. Чтоб привести такой предмет в определенное движение, дух или должен иметь силу непосредственно действовать на расстоянии (то есть на предметы удаленные от него), или должен быть в состоянии чрез известное посредство вызвать целый ряд правильных движений.

Но непосредственное действие на расстоянии уже само по себе невозможно. Всего менее духу может принадлежать способность актом воли приводить в движение материальный предмет, от него удаленный, когда этот дух не может двигать даже собственное свое тело, коль скоро бывает парализован организм, чрез который проявляется двигательная сила, отличная от воли.

Посредственное действие на расстоянии, хотя и находится во власти человека, но в настоящем случае для него недостает необходимых условий. Нельзя же, в самом деле, думать, чтобы какой-нибудь материальный деятель служил не для того только, чтобы переносить исходящее от субъекта физическое движение на двигательный аппарат, но чтобы он заменял самый этот аппарат и исполнял правильные действия, которые совершенно чужды его природе и не могут быть точно предначертаны субъектом во всех подробностях уже вследствие недостающего ему знания. Но согласимся даже с тем, что медиум был бы в состоянии исполнить все это сам собою: все-таки здесь являются особенные обстоятельства, которые делают эту уступку совершенно бесполезною. Хотя медиумы, по большей части, делают свои сообщения — письменные и устные — на своем родном языке, но иногда сообщения эти бывают зараз на нескольких языках и даже на таких, которых не знает сам медиум: есть, говорят, медиумы, которые пользуются в этом случае самыми разнообразными чужими диалектами. При этом — должно заметить, что мысль, высказываемая в спиритических изречениях, часто бывает неизвестна медиумам; ответ на некоторые вопросы бывает неожиданным для них самих и не всегда, по-видимому, соответствует их желаниям. Наконец, можно упомянуть еще о том, что на некоторых сеансах появляются рукописания, признаваемые тождественными с почерком известных личностей, живших в прежнее время и написавших будто бы собственноручно то или другое на сеансе; при повторительных опытах в почерке не обнаруживается никакой перемены. Это обстоятельство подтверждает ту мысль, что медиум пользуется постороннею помощью.

Кроме письма грифелем есть еще другие спиритические явления, очевидно, предполагающие соучастие некоторого таинственно-разумного существа. Таков, например, опыт с узлами, игра на музыкальных инструментах, особенно на скрипке, исчезновение и появление различных предметов, опыты «материализации» и вообще все те опыты, которые требуют определенных, хорошо рассчитанных комбинаций и не могут быть исполнены непосредственно самим медиумом или по самому свойству не могут быть произведены рукою человека. Равным образом — доставка свежих фруктов из отдаленных стран немыслима без вмешательства постороннего действующего субъекта. Наконец, должно еще упомянуть о бывающих иногда откровениях относительно неизвестных обстоятельств, в особенности — давно бывших или будущих событий.

Ввиду таких явлений нельзя не сомневаться, что здесь имеет место вмешательство каких-то таинственных разумных существ. Свидетельство медиумов о том, что они не могут действовать по своей воле, но чувствуют подчинение какой-то посторонней силе, подтверждает это предположение. Только этим объясняется тот факт, что медиумические откровения, при всем разнообразии в подробностях, обнаруживают общую основную тенденцию и замечательным образом — частью прямым, частью окольным путем, частью явно, частью скрытно, частью ближайшим, частью отдаленным способом — влияют на определенное культурное движение, которое должно иметь своим последствием полный переворот, особенно в религиозном отношении. Мы не будем рассуждать здесь о том обстоятельстве, что на спиритических сеансах различные духи сами заявляют о себе, и что, по словам медиумов, они (то есть медиумы), во время своих конвульсивных состояний, видят себя окруженными какими-то таинственными образами: сначала должно быть еще доказано, что вышеупомянутые явления исходят от постороннего разумного существа и что видение образов происходит не от галлюцинации.

Если, на основании этого результата, мы считаем себя вправе приписывать спиритические явления действию духов, то возникает вопрос: возможно ли, чтобы духи действовали на материальный мир и производили вышеупомянутые необыкновенные явления? Некоторые полагают, что это невозможно, если не приписывать самому духу известного рода материальности. Нет, однако, никакого основания для такого ограничения. Все сотворенные существа находятся в известном порядке, который требует возможности влияния высших существ на низшие, не исключая при этом различия бытия и образа действия; ибо для того чтобы сделать вещь объектом действующего существа, требуется не однородность их природы, но лишь определенный, установленный Самим Творцом порядок отношений между ними. Проявление сил духовного субъекта, высшего по своей природе, совершенно иного рода, нежели проявление материальных деятелей; тем не менее — она может быть равнозначительна деятельности этих последних и производить то же самое действие на известные предметы. Поэтому Фома Аквинский не колеблется приписать чистым духам способность действовать на материальный мир и притом посредством местного движения, чрез которое и достигается проявление различных естественных сил155. Если верно то, что духовные существа могут действовать на материальный мир, то вопрос о том, в состоянии ли они вызывать специально спиритические явления, — теряет всякое значение. Никто не станет сомневаться в том, что они, в силу своей высшей прозорливости, гораздо лучше знают различные естественные силы и, вместе с тем, могут гораздо лучше комбинировать их и гораздо скорее применять к делу, нежели человек, и — во всяком случае — легче могут производить явления, о которых идет речь, чем медиумы и все члены спиритического кружка, тем более что невидимость их много помогает им при совершении многих необыкновенных действий.

Но есть другие соображения, подвергающие, по-видимому, сомнению ту мысль, что спиритические явления происходят от духов: откуда такое множество непонятных или нелепых изречений? Откуда столько противоречий в оракулах духов? Почему эти изречения представляют собою, по большей части, только отражение воззрений, господствующих в самих вопрошающих лицах, и не содержат никаких объяснений относительно неизвестных предметов?

Спириты дают на все эти вопросы ответ, на первый взгляд довольно удовлетворительный. Они указывают на множество глупых, безумных, злых, лживых и насмешливых людей, которые умирают ежедневно и уносят с собой в иной мир все свои особенности; ввиду множества такого рода душ, оставивших тело, может ли возбуждать хотя малейшее удивление множество нелепостей и противоречий в спиритических изречениях? Если, вместе с тем, взять во внимание, что различные духи чувствуют тяготение и влечение только к кругу людей духовно сродных с ними, то можно будет найти некоторое объяснение и фамильному сходству между воззрениями, господствующими в спиритических кружках, и обращенными к ним изречениями духов. Несколько труднее решается вопрос о том, почему духи не сообщают новых открытий? Целльнер156, Ульрици157 и другие выставляют основанием этого недостаток разумения с нашей стороны. Так как духи «были людьми, то они должны знать, что мы, сообразно с нашим человеческим существом, можем доходить до познания природы только путем опыта и что поэтому мы не поняли бы учения о природе в форме понятий, идей». Подобным образом объясняется также молчание духов относительно нравственно-религиозной истины: «Внешнее сообщение таких познаний не может быть полезно для нас, ибо, чтобы обрести нравственно-религиозную истину, мы должны искать ее свободно и самодеятельно».

Все эти ответы удовлетворительны только на вид и притом только в том случае, если мы предположим, что таинственные существа, производящие спиритические явления, суть человеческие души и что мы должны видеть в спиритизме дело Провидения. Неудовлетворительность их явствует из следующего. Наша неспособность воспринимать объяснения относительно природы вещей не так велика, чтобы духи не могли сообщить нам никаких новых познаний. Разумному учителю в короткое время удается сообщить талантливым ученикам такие естественнонаучные знания, которых даже и не предчувствовал Аристотель, и притом — таким образом, что ученики сами легко могут убедиться в справедливости сообщенных истин. Почему же духи не могли бы оказать нам подобную услугу? А как легко было бы духам сообщить нам драгоценные исторические сведения! Как облегчилась бы трудная работа историка, если бы он мог вызвать души великих людей прошлого времени и спросить их об истинном положении вещей в их время или, по крайней мере, получить от них некоторые указания для отыскания еще неизвестных источников!

Между тем, историческая наука доселе ни одной строчкой не обязана сообщениям духов, тогда как нас угощают пустыми романами и пошлыми стихами из иного мира, как будто у нас самих еще мало этого вздора! Весьма разумно, по-видимому, то соображение, что духи оказываются молчаливыми лишь по высшим побуждениям, именно — потому, что они не хотят мешать естественному, свободному усвоению истины. Беда только в том, что на самом-то деле они не очень молчаливы, а — напротив — часто слишком болтливы, но при этом открывают только то, что мы или уже знаем сами, или же должны возвратить им назад, за совершенною негодностью. Высшие побуждения вообще совершенно чужды большей части духов: это доказывается содержанием их сообщений. Следовательно — причины, почему спиритизм не предлагает никаких новых открытий, следует искать в иных соображениях. Можно было бы, пожалуй, избежать этого вывода — различением высших и низших духов, если бы нравственное совершенствование шло всегда рядом с умственным преуспеянием. Но опыт свидетельствует, что — именно — самые развитые умственно люди в нравственном отношении бывают нередко настоящими чудовищами.

Различением высших и низших духов нельзя также объяснить противоречия между сообщениями различных духов: эти противоречия существуют и в откровениях так называемых высших духов, и притом относительно таких предметов, которые они необходимо должны были бы знать, — особенно в подробных сведениях о загробной жизни. Точно так же многое множество пошлостей и нелепостей в изречениях духов не находит удовлетворительного для себя объяснения в указании на множество глупцов и злодеев в числе умерших. В самом деле, если при вызывании духов главное значение, по утверждению спиритов, имеет симпатия, то непонятно, почему галантным салонным кавалерам и дамам часто оказываются такие неприятные сюрпризы их умершими товарищами и единомышленниками? И где же и при чем те друзья человечества, которые во всю жизнь самоотверженно старались сближаться именно с нравственно испорченными людьми, чтобы исправить и возвысить их? Если Провидение хочет пользоваться откровениями духов как средством для спасения и облагораживания человечества, то почему Оно дает при этом первое место душам бесполезных и пустых людей? Непонятно также то странное явление, почему духи могут находить такое удовольствие в шутках и насмешках и почему в нравственном отношении они очень часто стоят гораздо ниже живущих на земле людей, между тем как с другой стороны — нам говорят, что вообще существует непрерывный прогресс и что испорченное существо, переселившись в другой мир, находит во зле свое наказание, так что зло становится для него совершенно невыносимым.

Таким образом, представленные объяснения спиритических явлений, взятые все вместе и порознь, оказываются неудовлетворительными. Но из этого не следует, что спиритические явления не могут быть рассматриваемы все-таки как проявления духов. В самом деле, если признать, что тут дают знать себя демонические влияния, то все затруднения устраняются. Противоречия, пошлые шутки и насмешки вообще свойственны демоническому началу. Отсутствие научных открытий объясняется, с этой точки зрения, также очень легко: Провидение не дозволяет демонам предупреждать естественное развитие человечества, хотя они могут сообщать отдельным лицам некоторые тайны, но не могут сообщить ничего такого, что помешало бы ходу общечеловеческого интеллектуального умственного развития.

Однородность откровений духов с воззрениями и склонностями, преобладающими в различных спиритических кружках, однородность, замечаемая часто, хотя и не всегда, может, правда, представлять в этом случае некоторое затруднение. Но следует обратить внимание на два обстоятельства: 1) мы не говорим, что все спиритические явления должно приписывать духам, — дело идет только о возможности того, что сюда примешивается демоническое начало; 2) следует заметить, что демоны, насколько они участвуют в спиритических явлениях, в начале лучше всего достигают своей цели именно хорошо рассчитанным приспособлением к тем людям, с которыми они имеют дело.

Высказывая это, мы не хотим еще утверждать положительно, что в основании спиритизма действительно лежит демоническое влияние: прежде чем произнести об этом решительное суждение, мы должны подвергнуть тщательному исследованию все притязания спиритов. Мы хотим теперь сказать только то, что ничто не мешает привлечению духовных существ для объяснения некоторых спиритических фактов и, в конце концов, необходимо будет согласиться с этим заключением. Упомянутые выше необыкновенные явления могут существовать без причины. Если для произведения их недостаточны человеческие силы, то источник их остается искать в высших духовных, разумных существах; ибо очевидно, что они не имеют непосредственного происхождения от Бога. А если бы их производили разумные существа, не совершенно бестелесные, но лишь одаренные более тонкой организацией, недоступной нашим чувствам, то эти существа дали бы нам объяснение относительно своей истинной природы, и им не удалось бы, да они и не пытались бы, представляться нам в человеческом образе. Если материалист находит нелепою мысль, что упомянутые явления производятся духами, то он забывает, что ему неизвестны очень многие причины, и потому, при разумном рассуждении, он ничего не может иметь против той мысли, что, может быть, и без его согласия существуют чисто духовные деятели.

Каким образом действуют таинственные существа, принимая участие в спиритических явлениях, — этого мы не можем знать. Всякая попытка дать точное объяснение на этот счет не может иметь значения, коль скоро признано, что тут действуют сверхъестественные разумные деятели. Можно представить лишь некоторые предположения.

Из физических явлений спиритизма самую большую трудность для объяснения представляет внезапное исчезновение предметов из виду и удаление их из закрытых пространств. Пытались дать различные объяснения этого явления. Некоторые утверждают или, по крайней мере, считают мыслимым, что предметы разлагаются на свои атомы посредством электромагнетических сил и потом чрез соединение их (атомов) опять восстановляются в своем прежнем виде. Этим может быть объяснено как то, что предметы удаляются из закрытых пространств, так и то, что они делаются невидимыми, потому что разложившиеся составные части не могут действовать на наши чувства. Само собою разумеется, что и откровения духов подтверждают эту мысль158. Эту мысль нельзя считать совершенно невозможною, если иметь в виду предметы только неорганические.

Целльнер прибегает к гипотезе о четырехмерном пространстве: по его мнению, разумные невидимые существа перемещают предметы в четвертое измерение пространства159. Но эта гипотеза совершенно несостоятельна. Пространство с четырьмя измерениями заключает в себе внутреннее противоречие, и потому нельзя утверждать, что хотя мы и не можем составить себе представления о нем, но можем составить о нем понятие. Есть, без сомнения, очень много предметов, которых мы не можем представить себе наглядным образом, не находя их, однако, поэтому немыслимыми, то есть внутренно противоречащими, но когда заходит речь о четырехмерном пространстве, то у всякого непредубежденного человека сейчас же является убеждение о чем-то невозможном: возможность эта заключается в самой сущности предмета, совершенно независимой от нашего представления. Всякая попытка оправдания этого взгляда только еще яснее выставляет на вид его полнейшую несостоятельность.

Всего неудачнее ссылка, для экзегетического обоснования гипотезы о четвертом измерении, на два места Библии, именно: на Послание к Ефесянам 3, 18 и Книгу Иова 11, 7-9. Говоря о долготе, широте, глубине и высоте любви Христовой, апостол обозначает в этом случае измерение в глубину двумя соотносительными понятиями, сообразно обычному словоупотреблению (высота и глубина составляют не два различных измерения, а одно). То же можно сказать и об указанном месте Книги Иова, где высота неба противополагается лишь глубине преисподней, и потому не остается места для неизвестного четвертого измерения. И кто бы подумал, чтобы Божественное Откровение, вообще не предлагающее никаких объяснений естественнонаучных и математических истин, при всем обыкновенном образном способе выражения, в указанных местах могло сокровенно намекать на такую глубокую тайну!

Непонятно также, каким образом эта гипотеза — предполагая даже ее справедливость — может способствовать устранению или уменьшению затруднений, представляемых вышеупомянутыми? По аргументации Целльнера и других, мы можем наглядно уяснить себе дело, представив себе существо, имеющее только два измерения — в длину и ширину. Как мы (то есть существа трехмерные) могли бы сделать какой-нибудь предмет невидимым для такого существа, переместив его (предмет) в третье измерение, то есть с плоскости в высоту или глубину, так и духи (существа четырехмерные) могут делать для нас, существ трехмерных, предметы невидимыми, удалив их в четвертое измерение или же совсем устранив из замкнутых пространств чрез отверстие четвертого измерения. Равным образом — разумные четырехмерные существа могут из четвертого измерения вступить в наше трехмерное пространство и явиться перед нами. Такие соображения страдают значительною неясностию. Предполагается, что возможно существо, которое может представить себе два измерения без третьего. Но это предположение ложно: мы можем мыслить плоскость только в пространстве (трехмерном), так что, в то же время, нам представляется постоянно, хотя и неясно, третье измерение. И это обстоятельство не случайно: оно истекает из самой природы вещей, потому что плоскость есть только разрез или ограничение пространства. Еще неправильнее мысль, будто возможно существо, фактически имеющее только два измерения: чистые линии и чистые плоскости — не более, как отвлеченные представления, и никогда не могут существовать в действительности.

Далее, сторонники теории Целльнера, по-видимому, предполагают, что всегда должно существовать или существует соответствие или согласие между числом измерений, принадлежащих известному существу и представимых для него. Но и это предположение совершенно произвольно. Если рассматривать мир с точки зрения гипотезы Целльнера, то окажется, что он имеет три измерения лишь случайно, если только вообще можно сказать, что он имеет их три, а не гораздо более.

Затем предполагается, что предмет может быть перемещаем из одного измерения в другое, из плоскости в высоту (или глубину), из трехмерного пространства в четвертое измерение, и что четвертое измерение, само по себе, обитаемо, то есть может иметь свое особое содержание. Опять — противоречие на противоречии. Если существо не находится в измерении глубины (в третьем измерении), то оно и не может быть в него перемещено, и — наоборот: как бы высоко оно ни поднималось и как бы низко ни спускалось по третьему измерению, никогда оно не может уйти из плоскостного измерения, оно может только переменять свое место в пространстве, постоянно остающемся равным себе. Измерения, свойственные пространству по самой природе его, принадлежат ему необходимо всюду даже в самой малейшей частичке его, и ничто пространственное не может существовать без всех трех измерений. Сообразно с этим — и тело может быть только передвигаемо по направлению четвертого измерения, если оно уже находится в четвертом измерении, и сколько бы оно в нем ни двигалось, все прочие измерения всюду сопровождают его. Поэтому мы не понимаем, каким образом тело, вследствие какого бы то ни было передвижения, может вдруг совершенно исчезнуть из виду, когда мы можем проследить три измерения до самых отдаленных пределов, — разве только предположить, что около каждой малейшей части трехмерного пространства находится еще отдельное четырехмерное пространство, как тайное убежище для духов.

Что касается интеллектуальных (умственных) явлений на спиритических сеансах, то знание мыслей медиума со стороны духов не представляет никакой трудности, так как медиум, вследствие чрезмерного развития известных сторон своей природы, доступных духам, более других людей обнаруживает свое внутреннее содержание. Предсказание будущих событий, по большей части, бывает весьма загадочным и основывается, как кажется, на догадках.

Итак, многие спиритические явления, не поддающиеся никакому естественному объяснению, требуют для сколько-нибудь удовлетворительного толкования их допустить действие высших разумных существ, и именно — злых духов, демонов. Остается одно из двух: или отвергнуть действительность необычайных фактов и явлений, происходящих на спиритических сеансах (но достоверность их засвидетельствована самым несомнительным образом), или же видеть в них произведение лукавых духов, ищущих прельстить и уловить в погибель легковерные, нетвердые в вере души...

Чтобы иметь более близкое понятие о духе и существе спиритизма, познакомимся отчасти с откровением, взглядами и стремлением спиритов.

Под спиритическим откровением мы разумеем содержание высказанных спиритическими медиумами таинственных изречений или объяснений. Таинственные существа, выдающие себя за гениев или за души умерших людей, дают часто весьма подробные сведения о загробной жизни, заключающие в себе, однако, не что иное, как фантастическое изображение состояний здешней жизни. Они сообщают нам сведения о последовательных фазах развития духа, о существовании множества миров и форм бытия, о числе и свойстве сфер, которые дух должен пройти одну за другою, пока он достигнет вершины совершенства. Сферы эти суть отображения или подобия земли: там есть горы, равнины, реки, сады, виноградники, нивы, движимые имущества, промышленные предприятия, пища, одежда, состоящие из «фосфорических начал», и так далее. Низшие духи пользуются нашими путями сообщений, если не предпочитают ходить пешком.

Нельзя искать согласия между этими фантастическими сообщениями. Даже в учении о Боге «духи» противоречат друг другу, некоторые, по-видимому, ничего о Нем не знают. Характерно в этих откровениях, в особенности — отрицание вечных адских мук и существования демонов, насколько они отличны от злых человеческих душ. Спириты согласны между собою в том, что приписывают необыкновенные явления, свидетелями которых они бывают, духам — добрым или злым душам умерших людей или же высшим добрым душам. Сообразно с этим, они признают общение мира духовного с живыми людьми, которое может быть переводимо в область чувственных явлений почти механическим способом. Они согласны между собою еще в том, что указывают спиритизму высокую провиденциальную задачу для будущности рода человеческого и особенно ожидают от него, что он ослабит развитие материализма, поможет счастливому решению социального вопроса и произведет блестящую эпоху для науки и религии. Некоторые спириты откровенно соглашаются, что новая магия и мантика, то есть спиритизм, имеет несомненное сродство с прежде бывшими формами суеверия, но полагают, что спиритизм относится к ним точно так же, как химия к алхимии и астрономия к астрологии.

Как в важнейших метафизических вопросах, так особенно в учении об отношении спиритического «откровения» к христианству между спиритами существуют глубокие разногласия. В этом отношении можно различить два главных направления — пантеистическое и деистическое. Глава первого направления — знаменитый американский духовидец и теософ Дэвис (род. в 1826 г.), бывший ученик сапожного мастера: он должен считаться ближайшим предтечей и непосредственным творцом спиритизма. Свое учение он продиктовал сначала в бессознательном состоянии, похожем на магнетический сон, и изложил в книге: «Принципы природы, ее божественные откровения и голос к человечеству»160, потом развил в различных сочинениях, особенно в пятитомном творении: «Великая Гармония». Дэвис описывает подробно процесс возникновения мира, все развитие природы, в которой Великий Дух организовал для себя тело; он рассказывает начало и ход истории человечества и даже будущую судьбу духа человеческого. Чрез смерть дух вступает на новый путь, на котором он, проходя 7 сфер одну за другой, достигает все большего и большего совершенства и блаженства.

Главный представитель деистического направления — Аллан-Кардек, на основании откровений разных медиумов развивший спиритическую систему и изложивший ее в книгах. Он учит, что Бог создал мир духовный и телесный. Этот мир есть первоначальный и нормальный. Духи разделяются на несколько классов и весьма неравны между собою по совершенству. Духи 1-го класса — Ангелы, или чистые духи, отличающиеся своею близостью к Богу, знаниями, любовью к добру и чистотой своих чувств. Другие классы более и более удаляются от этого совершенства; духи низших степеней склонны ко многим из человеческих страстей и имеют расположение ко злу. Есть также глупые и легкомысленные духи, нарушители мира и мучители, не очень добрые и не очень злые. Духи не остаются навсегда в одном и том же классе: они совершенствуются, проходя различные ступени духовного порядка. Это усовершенствование достигается чрез перевоплощение, для одних служащее искуплением, а для других — миссией. Материальная жизнь — это испытание, которому они должны подвергнуться несколько раз, пока не достигнут полного совершенства. Душа, оставляя тело, возвращается в мир духов, чтобы потом опять начать новое материальное существование — по истечении более или менее продолжительного времени, в течение которого она находится в состоянии странствующего духа. Воплощение духов совершается всегда в человеческой душе; было бы заблуждением думать, что душа или дух может воплотиться в тело животного.

Так учит Кардек, но сами «духи» относительно этого пункта высказываются не очень ясно. Каждое последующее телесное состояние духа относится к предшествующему, как дальнейшее усовершенствование, движение вперед, а не назад. Связь, соединяющая душу с телом, представляет собою некоторый полуматериальный покров, который после смерти служит для духа эфирным телом. Когда душа возвращается в мир духов, то все прежние ее состояния вновь оживают в ее воспоминании. Духи беспрерывно действуют на видимый мир; они составляют силы природы, из действия которых можно вывести множество непонятных и ложно объясняемых явлений. Можно вызывать всех духов без различия и получать от них какие угодно сообщения, в какое бы время ни жили люди, одушевленные ими.

К христианству спиритизм, по воззрению Кардека, относится не враждебно, но как его восполнение: спиритизм сообщает надлежащее понимание христианства. Посланничество и дела Христовы объясняются из спиритических принципов. В особенности выставляется на вид согласие нравственного учения спиритизма с таковым же учением Евангелия.

Каковы цели и стремления спиритизма? К чему он идет и ведет? Неопределенная религия без церкви, без священства, без Таинств — вот цель, к которой он стремится. Без сомнения, между спиритами есть немало таких, которые уважают христианство; но, большею частью, Христос имеет для них лишь значение великого «спирита», который воплотился однажды или же воплощался много раз. Таких же спиритов, которые еще веруют в Божество Иисуса Христа, очень мало: они стоят одинокими.

Стремление к основанию новой религии без священников достигло осуществления в Северной Америке уже в самом начале нового движения. Едва прошло несколько лет, как у спиритов появились уже свои лицеи, свои катехизисы, свои газеты, свои пророки и пророчицы, медиумы и ясновидящие, свое воскресное богослужение, свои праздники, свои местные общества, свои государственные учреждения. Особенно усердно посещаются так называемые «полевые митинги», собирающиеся в лесах, рощах и так далее и привлекающие многих ораторов и медиумов, а также тысячи любопытных путешественников. При этом прилагается очень много стараний для изящного устройства палаток, оркестра и певческих хоров; одним словом, употребляются все меры для того, чтобы развеселить собирающихся духов, по крайней мере, в некоторых местах. Эти торжественные празднества находятся, по-видимому, во внутренней связи со спиритическим учением. В Париже ежегодно отправляется «праздник всех душ», с поминальными речами.

Некоторые спириты весьма усердно пропагандируют свою новую религию, и между мнимыми откровениями духов — советы заботиться о распространении спиритизма занимают не последнее место.

И у нас это новое учение начинает приобретать приверженцев и последователей... Да сохранит нас от него Бог!

По плодам их узнаете их (Мф. 7, 16).

Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они... Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста (1 Ин. 4, 1, 2, 3).

Будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей,...и от истины отвратят слух и обратятся к басням (2 Тим. 4, 3, 4).

Дух ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским (1 Тим. 4, 1)161.