1:20—33 Призыв к простаку, глупцу и самонадеянному человеку не пренебрегать мудростью во избежание несчастья

1:20—33 Призыв к простаку, глупцу и самонадеянному человеку не пренебрегать мудростью во избежание несчастья

В ст. 20—21 премудрость представлена как женщина–пророк, которая провозглашает свою весть в местах собраний народа — «на улице, на площадях», — как это было принято в Израиле. В ст. 22–33 приводятся ее речи и возникает образ пророка, весть которого не востребована (ср.: Ис. 65), а позднее, когда народ захочет испросить ее совета, он уже не найдет ее (см.: ст. 23— 24,28). Такое персонифицированное изображение премудрости в образе пророка помогает передать напряженность ситуации, которая требует неотложного обращения к мудрости. Премудрость изрекает истины в особой манере: будто уже поздно что–либо изменить — обычный для пророков прием, призванный встряхнуть людей, побудить их к немедленному действию, чтобы действительно не было слишком поздно.

Начало (22) и конец (32—33) данного отрывка — это горькое резюме ее сетований, ее предостережений и обетовании. Любовь и ненависть (22) здесь предстают как атрибуты единства воли и чувств, и это характерно не только для всей Книги Притчей, но и вообще для Священного Писания.

Далее в ст. 23—25 сетования и сожаления людей передаются в форме плача: народ не внял ее советам и лишился неиссякаемых даров премудрости. Люди не хотели слушать ее обличений и советов, негативное (порицания) и позитивное (обетования) тесно сопряжены между собой. В ст. 26–28 акцент делается на предостережениях, которые, как всегда у пророков, логично вытекают из обличений: людей постигнет внезапное несчастье — беды и напасти захлестнут их, они даже несколько утрируются, чтобы сильнее воздействовать на чувства людей, заставить их проснуться.

В ст. 29—30 и 31 повторяется тема, заявленная в 23—25 и 26—28. Здесь оплакиваются люди, которые добровольно отказались посвятить себя справедливому делу и не использовали свою свободу для правильного выбора — послушания и смиренного повиновения Господу (29; ср.: ст. 22, 32, где говорится об ответственности за выбор). Высказываются предостережения глупцам, не избравшим «страха Господня», что они пожнут естественные и неизбежные плоды своего нечестия (автор сопоставляет их с чувством пресыщения при переедании, 31).

Персонификация премудрости в образе пророка помогает уяснить, что мудрость говорит для Господа и от Господа (см. дал.: гл. 8). Ее наставление зиждется на житейском опыте, но это не просто человеческое восприятие опыта. Бог принимает участие в человеческой деятельности, помогает человеку проникнуть в суть вещей, распознать истину, которую преподает ему жизнь. Премудрость учит, что главное препятствие на пути познания истины — моральный фактор: нежелание узнать суровую и нелицеприятную правду. Она также учит, что человек, который однажды испытал нравственное воздействие премудрости, открывает для себя путь к успешной и безопасной жизни. В этом и разгадка подлинной безопасности; но необходимо осознать пропасть между упорством и беспечностью, с одной стороны, и безопасностью и спокойствием — с другой (32—33). Неприятие мудрости сулит в будущем беды и напасти, которые будут не столько наказанием Божьим, сколько естественным следствием безрассудных действий самого человека (31—32). Такова центральная весть, главные обетования Книги Притчей, а причины, по которым они не всегда исполняются, рассматриваются в книгах Иова и Екклесиаста.